Весь день я не находила себе места, а должна была провести этот день в умиротворённом состоянии.

Дон Бартоломе сказал, что очень важен настрой и сохранение внутреннего огня.

Мешало именно желание его сохранять.

Как-то неторжественно проходила подготовка к этой, так долго жданной, ночи.

Лучше всего у меня получилось спать.

Долго. Без снов.

Проснулась к вечеру от грохота.

Такого дождя я не видела никогда.

Гром был похож на выстрелы, в небе творилось что-то страшное: зарницы, молнии, ливень — стеной.

Нам через два часа выезжать.

Дон Бартоломе ждал нас к 11 ночи.

Алик двигался по дому как-то боком и вёл себя отмороженно.

Внезапно погас свет.

Выглянули в двери — во всей деревне.

Что-то зловещее было во всём происходящем.

Захотелось сесть поскорее в машину и ехать. Быстрее уехать из дома — такого древнего и массивного, а сейчас призрачного и какого-то нереального, зыбкого.

Мы так и поступили.

Схватили заранее приготовленные вещи и поехали в дождь, в ночь.

Хотелось поскорее увидеть фонари на улицах, свет в домах. Подкрадывалась мысль, что там, дальше, ничего нет, света нет нигде и, может быть, уже никогда не будет.

Ехали молча и сосредоточенно.

Каждый думал о своём.

Оказалось, что об одном и том же.

Проехали совершенно тёмный, замерший Изамаль, ещё одну деревеньку — темно.

Мы были напряжены и подавлены.

Дорогу медленно перешла собака — на вид обычная мексиканская собака, только вокруг неё почему-то было зеленоватое мерцание.

Алик сказал, что это глаза светились.

Ну конечно.

И до хвоста всё тело освещали, и вокруг — сантиметров на пять…

Дождь и молнии сопровождали нас всё это время.

Позвонил Хуан, сказал, что они не приедут к Бартоломе, что застряли где-то с Лаурой.

Тут я по-настоящему сдрейфила.

Когда я смотрю страшные фильмы, часто задаю себе вопрос: и как они здесь оказались? Какого чёрта они там делают?

В жизни всё гораздо проще, оказывается.

Просто наступает темнота.

Просто хочется бежать.

Или замереть.

Или проснуться.

Или быстро-быстро ехать по мокрой дороге, облитой ливнем.

Километров через шестьдесят ливень закончился.

Как будто прочертили полосу, отделяющую мокрый асфальт от сухого.

И всё.

Но света ещё мы не видели: это была скоростная трасса, и деревень по дороге не было.

Стало легче на душе.

И появилась надежда, что это ещё не конец цивилизации.

— Ух ты… Дождя как и не было…

— Ахо! — выкрикнул Алик индейское приветствие-благословение.

И мы поехали, распевая индейские песни, моментально забыв о дожде, темноте, страхе, посмеиваясь над собой, над зеленоглазой собакой…

Гей-йа гегайо,
гей-йа гегайо,
гей-йа гегайо,
гей-йа гей-йа-го…

В доме дона Бартоломе свет был погашен.

Мы посидели несколько минут в нерешительности, решая, что делать: стучать, ждать…

Алик вышел из машины.

Тут же из темноты двора появилась хрупкая фигура Бартоломе.

Он стоял с рюкзаком, в белой одежде у двери дома — скромный, тихий и трогательный.

Мы обнялись и сели в машину.

Вам когда-нибудь приходилось ездить в одной машине с персоной королевских кровей?

Мне до знакомства с доном Бартоломе — никогда.

Дон Бартоломе — потомок трёх королевских родов: Шив, Коком и Вотан.

Он и ведёт себя как король, щедро раздавая богатство, награждая, и при этом — простота и скромность.

Но кровь есть кровь.

С чувством достоинства — не путать с важностью — и осознанием своей миссии и ответственности.

Мы ехали в сторону Ушмаля.

Возле Тикуля свернули в темноту.

Я приготовилась к тому, что дороги не будет, но, на удивление, дорога была накатанной и ровной, хоть и узкой.

Потом начались холмы.

Потом — холмы среди джунглей.

Но в общей сложности ехали недолго по мексиканским меркам: час или чуть больше.

В машине почти не разговаривали — в основном о дороге, о дожде.

— Приехали, — сказал дон Бартоломе.

Мы остановились, загородив всю дорогу машиной.

Обочины просто не было.

— Так и оставим машину? — забеспокоился Алик.

— Здесь никто не ездит, особенно ночью, — сказал Бартоломе. — Поспешим.

Я и днём в джунгли не очень хожу.

Но ночью…

Стена.

Чаща.

Бартоломе уверенно шёл вглубь, и оказалось, что и там есть что-то вроде тропинки.

Страха не было.

Я не думала даже о больших кошках — мой самый большой страх.

Мы шли по-деловому, чуть в гору, освещая дорогу фонариком Бартоломе.

Шли минут пятнадцать, может, двадцать.

— Сейчас поднимемся на эту гору, — произнёс дон Бартоломе.

Я горы не видела, но по тому, что стало идти тяжелее, поняла, что идём вверх.

Мы остановились.

Я поняла, что мы на вершине холма, увидев звёзды.

Они были низкими и нереально большими.

Дышалось как-то легко, глубоко и спокойно.

Я даже не запыхалась от подъёма.

Бартоломе молча начал развязывать рюкзак.

В руках у меня был только пакет с белой одеждой, которую нам велено было не надевать в дорогу, а взять с собой.

— Посидите, я всё сейчас приготовлю, — сказал дон Бартоломе.

Присвечивая фонариком, он достал белое покрывало, кусочки копаля, саумадор — окуривательную чашу, семь свечей, символизирующих семь направлений, и маленькую живую ящерицу.

Я не посмела спросить, зачем ящерица, но мысли зароились самые разные.

Пока я думала о ней, дон Бартоломе закончил приготовления.

— Раздевайтесь, — сказал он.

— Как?

— Снимите одежду и спуститесь немного вниз. Там — озеро. Ты, — он указал на Алика, — иди в эту сторону. А ты, — сказал мне, — в эту. Искупайтесь в озере, наденьте одежду и возвращайтесь. Старайтесь не разговаривать, берегите энергию, вам понадобятся силы этой ночью.

Я опущу в своих воспоминаниях рассказ о том, как я шла к озеру, как вглядывалась в тёмную воду в поисках крокодилов, как ощупывала руками берег и как плюхнулась в воду, услышав, что Алик поплыл.

В это мгновение я поняла, что героев не существует.

Подвиги совершают от неизбежности.

Я поплыла.

Я — по-плы-ла…

Плыло всё: небо, звёзды, луна, вода, оказавшаяся мягкой и свеже-тёплой.

Плыли какие-то мысли, воспоминания.

Волнами наплывала любовь, нежность.

В голове звучала речь, музыка.

Обнаружила я себя уже на берегу, одетой в белое просторное платье.

Алик — бросил меня! — уже тихо разговаривал с доном Бартоломе о чём-то.

Мы сидели рядом, втроём: Алик, Бартоломе и я.

— Здесь проходило моё второе посвящение в 13 лет, — тихо сказал дон Бартоломе. — Это наше семейное место. Сюда я приведу через несколько лет Терезиту.

Он долго окуривал нас копалем, пел и молился на Майя.

Что-то сделал с ящерицей, поговорил с ней и положил в траву.

Она подумала немного и медленно пошла…

Слава Богу, живая, — подумалось мне.

— Сейчас вы ни о чём не должны думать, просто смотрите. Можете закрыть глаза.

Он пел и молился.

А я смотрела на звёзды, которые вдруг начали двигаться, рисуя знаки в очень низком небе.

Я видела огненные фигуры, цифры, буквы, какие-то созвездия, названий которых никогда не знала, но тогда совершенно точно помнила, знала, как их называют.

Я начала понимать смысл молитв на языке Майя.

Я видела звёздный дождь и слышала чудесную музыку.

Со мной говорили.

На Майя.

Я понимала каждое слово, понимала песню, которая звучала вдалеке.

Я видела много того, о чём ещё буду думать и вспоминать.

— Откройте глаза и нагните головы, — сказал Бартоломе громко.

Я была уверена, что глаза были открыты всё это время.

Он хлестал нас веником из пахучих трав и веточек, пел, и слёзы текли у всех троих, не переставая.

Дыхание участилось, сбилось.

Бартоломе опустил руки.

Казалось, он очень утомлён.

— Вы знаете, что сегодня произошло.

Это был не вопрос.

Утверждение.

— Вы получили коды. Мои космические коды. Это знание древних Майя. Вы видели знаки в небе. Эти коды будут включаться тогда, когда Земле будет необходима помощь, когда людей нужно будет поддерживать и направлять. Это время уже близко. Вы за этим пришли в Майяб. И мне было дано знание о вас. Всё остальное вы получите обычным путём, как ученики. Но через 52 дня мы снова с вами придём сюда. И посвящение будет завершено. Это год такой. Обычно посвящения ждут годами. Сейчас всё должно произойти быстро. Времени ждать нет.

Мы подошли к машине.

Почти сразу рассвело.

Молча доехали до дома Бартоломе.

Он нас обнял и сказал, что ещё четыре ночи будут продолжаться видения.

Приказал спать днём и сохранять энергию.

Я спросила, могу ли я рассказать обо всём, что произошло с нами этой ночью, своим близким, друзьям.

Он сказал, что ту часть, которая относится к чувствам, — да, а ту, что к Знанию, — пока нет.

Через четыре дня он ждёт нас на церемонию Священного Огня, которая будет посвящена Держателю Года, и мы поговорим.

Мы пили крепчайший кофе в забегаловке, почему-то открытой в такую рань, смотрели друг на друга и не понимали, где сон, где явь, а где начинается Служение.

Но у нас есть ещё четыре ночи, чтобы хоть немного разобраться во всём этом.